![]() ![]() |
![]() |
![]() |
![]() |
АБРАМ МОИСЕЕВИЧ
Абрам Моисеевич ушел в предрассветный час, когда едва начал проявляться горизонт. Абрам Моисеевич все понял, окинул прощальным взглядом скучную прошлую реальность, и медленно стал возвращаться. Времени не было, пространство не осознавалось; было Абраму Моисеевичу доводилось читать разные еретические книжки, смотреть всякие фантастические фильмы; но ни в какие глупости он не верил, да и верить не мог. Абрам Моисеевич был твердым реалистом, и все вещи имели свой порядок, и все вещи имели свою цену. Калькулятор в голове Абрама Моисеевича всегда работал четко, точно и без напряжения. Поэтому достиг он немалого, и, всегда зная цену вещам, знал цену себе. В том вязком и прозрачном непостижимом, где оказался он, все было Пока солнце взбиралось все выше и выше, пока вектор пути был направлен к зениту, Абрам Моисеевич успел многое. Он побывал в домах родственников и друзей, он посетил свои фирмы. Он даже заглянул в банковские депозитарии, с удовольствием обозрел содержимое каждой из принадлежащих ему ячеек, констатировав, что ничего не пропало, и что все лежит на своих местах. Первое встреченное им золотистое облако, пролетевшее мимо, спокойное и лучистое, собиравшееся в обратный путь в ту реальность, что не так давно была покинута Абрамом Моисеевичем, оказалось А эта гойка с черными как смоль волосами, развеваемыми солнечным ветром, чье имя Абрам Моисеевич не забудет до скончания века? Зачем она имела наглость побеспокоить Абрама Моисеевича сейчас, когда ничего уж нет, и ничего не будет вновь? Ведь Абрам Моисеевич многого не знал тогда, и это верный факт в его оправдание. Правда, теперь пришлось в высоком доме из стекла и бетона увидеть словно со стороны высокого мужчину средних лет, с волевым профилем, ранее принадлежавшим Абраму Моисеевичу, и глубокими карими глазами, смотревшими Тем временем путь к зениту был пройден. А мама? Мама приняла Абрама Моисеевича тихо, смиренно. Она так ничего и не сказала она просто смотрела в самую глубину его души, и взгляд ее был чист и печален. Абрам Моисеевич не сердился на маму она всегда была странной, она никогда не понимала Абрама Моисеевича. Он старался, он работал не покладая рук, а она Абрам Моисеевич ни в чем не виноват перед мамой. И свидания с ней он, заметьте, не просил. Старый ребе из Винницы так это он тогда, в Виннице, был ребе; а здесь он Пришлось ждать, пока планета много раз обернулась вокруг звезды. Абрам Моисеевич не думал, что придется ждать. Но было сказано жди. Ну что ж, если Старший сын? Абрам Моисеевич не захотел даже посмотреть в его сторону нельзя так глупо разбазаривать отцовские деньги. И, хотя смысла от денег здесь нет решительно никакого, но сын Абрама Моисеевича обязан знать, что состояние следует преумножить, а положение упрочить. Глупый сын, ты всегда был «не из наших». Что толку от твоей скрипки, от стихов, от больничных коридоров, от твоей любви. Вот жену да, Абрам Моисеевич хотел окликнуть жену, хотел. Но она поднималась ввысь свободная, легкая. Другая. Не посмел Абрам Моисеевич, и она скрылась из вида. Возле Судьбоносных Врат, кто спешил, кто был равнодушен, кто не хотел говорить, и это было проявлением неуважения к Абраму Моисеевичу. Они показывали ему Абрама Моисеевича позвали в путь в предрассветный час, когда едва начинал проявляться горизонт. Приняв благословение того, кто был больше чем ребе, Абрам Моисеевич осознал себя в экваториальной Африке. В сухой липкой пыли под большим деревом немолодая женщина мучалась последними схватками, теряла последнюю кровь, закатывала ослепительные белки глаз под черными морщинистыми веками навстречу последнему рассвету. Через полчаса девочка была рождена, женщина умерла, а звуки, чудные звуки, составлявшие имя Абрама Моисеевича, потеряли смысл отныне и навсегда.
|
||
![]() |
![]() |
![]() |
[ ![]() ![]() ![]() |
[![]() |